— Вы теперь, кажется, занимаетесь розыском и учетом буржуйских ценностей? — спросил человек в кожанке, внимательно рассматривая Мишеля.

— Так точно!

— Выходит, имеете дело с большими ценностями?

Мишель кивнул.

— Воруете? — без обиняков спросил человек в кожанке, испытующе глядя на него.

Мишель не понял.

Воруете?.. Кто?.. Он?.. Потом понял — его обвиняют в воровстве?!

— Как вы смеете, сударь! — бледнея и привставая, прошептал он.

— Во-первых, не сударь, а товарищ. Товарищ Варенников... — представился человек в кожанке. — Сударей мы ныне к стенке ставим! Во-вторых, коли не воруете — так очень хорошо. Дело, которое мы хотим вам поручить, связано с ценностями.

Умолк, выдерживая паузу. Но его собеседник никак на его слова не прореагировал. Молчал и слушал.

— Вам надлежит отправиться в командировку с грузом, который надо передать нашим товарищам в Финляндии.

— Я должен буду ехать один?

— Нет. Вы будете сопровождать одного иностранного товарища, сочувствующего нашей революции. Американца. Военного корреспондента.

Вот оно в чем дело — судя по всему, чекисты приставляют его к американцу, дабы он приглядывал за ним.

Но почему именно он?

Человек в кожанке ответил, почему:

— Вы ведь, кажется, говорите на их американском языке?

— Немного, — ответил Мишель. — То есть гораздо хуже, чем на немецком или французском.

Потому что французский, как и всякий дворянский отпрыск, зубрил с младых ногтей, сперва с домашними учителями, а после в кадетском корпусе, разговорный немецкий имел возможность практиковать в окопах на германском фронте, а вот с английским ему сталкиваться почти не приходилось.

— На немецком?.. А почему нам о том ничего не известно? — подозрительно спросил чекист, барабаня пальцами по какой-то серой папке.